• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: dra пишет (список заголовков)
12:04 

Сказка о...

- Здравствуй, я к мужу твоему пришла, госпожа.
Я родила от него двоих маленьких медвежат:
Одного бурого, словно ночь в опавшем осеннем лесу,
Второго белого, словно блеск, увенчавший Костлявой косу.
Так пусти же меня, госпожа, в свой прекрасный дворец,
Да отдай моим сыновьям свой неправдой взятый венец:
Сама же ступай прочь, прочь со двора – пока жива,
Или тебе не встретить рассвета (закат – и тот едва).

- Здравствуй и ты, мать чужих для меня близнецов.
Ты не боишься пропасть в мире, полном других отцов?
Медвежатина, знаешь ли, в нашем доме очень в ходу,
Да и твой прах, пеплом в подвалах развеянный, вряд ли найдут.
Так беги же отсюда, пока день скрывает шкуры детей,
А останешься здесь – и я кликну всех своих верных людей.

Завыла пришлая – вверх, вверх унесся призыв:
Через мгновение зверь явился в дверях, в прыжке застыв.

Королева признала в чудовище мужа, стала совсем седой;
Еле шепчет молитву: «De… Pater, dori me, dori me, будь со мной!».
Десять лет ждал король от жены то ли сына, то ли хотя б и дочь,
Десять лет на ублюдка смотрел: вдруг – о, чудо! – проявит медвежью мощь?
Так гореть же теперь приблудившей на всех городских кострах,
А ублюдку ее не видать ни дворца, ни денег, ни даже плах.
И уносятся крики прочь, прочь со двора – пока жива,
Больше ей и не встретить рассвета (закат – и тот едва).

14.12.2014

@темы: Dra пишет, стихи

03:00 

Старше на жизнь [Глеб/Медузия]

В тексте использованы слова песни "Аривидерчи" Земфиры.

«Нет, когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь…»
Медузия провожает взглядом летящий вниз окурок, но, не дав ему коснуться земли, испепеляет стремительной, тяжелой искрой, и Глебу кажется, что в ней, этой яркой красной точке, злости в разы больше, чем заклинания.
- Мальчишка, - Медузия презрительно поджимает губы и отходит от окна.
Глеб небрежно поводит плечом и уходит в ванную, не удостоив (свою?) женщину ответом. Он помнит: в душ она к нему не пойдет. «Это акробатически-нелепое удовольствие оставь своим юным прелестницам», - сказала Медузия в их первую встречу, и больше эта тема не поднималась. Он знает: за те неполные двадцать минут, что он стоит под слабыми (вот ведь подфартило – последний этаж!) струями, Медузия накидывает тяжелый плед на манер римской тоги и варит ему кофе, а затем с безразличным видом стоит в дверном проеме и обнимает чашку ладонями.
- Змеюшка, - говорит Глеб, принимая из ее вечно холодных рук свой утренний приз.
Заслужил. Молодец. Хороший мальчик.
Медузия улыбается: правый уголок губ чуть вздрагивает и почти сразу же возвращается на место. Глаза мальчишки теплеют на полградуса. Ей достаточно. Ему – слишком много, судя по резкому, слишком резкому развороту: немного кофе выплескивается из чашки и обжигает такую нежную кожу между большим и указательным пальцами. Медузия наклоняется – совсем чуть-чуть – и, едва касаясь, слизывает бегущую каплю с руки Глеба. Ей нравится смотреть, как сжимается (вот-вот лопнет чашка) кисть мальчишки, как напрягается и застывает (и никакой змеиной магии не надо!) его спина, как туго обернутое вокруг бедер полотенце ослабляет хватку, поддаваясь быстро нарастающему давлению изнутри.
Разойтись в таком узком коридорчике, не задев друг друга – задача почти невыполнимая, но Медузия всегда, раз за разом, мастерски с ней справляется. Глеб помогает – вжимается в стену, прячет эмоции за глотком кофе, только после этого следует за ней в комнату. Она знает: если опереться руками о подоконник и закрыть глаза, то можно представить, будто плед с нее спадает от одного его взгляда, главное – забыть про легкий стук поставленной рядом чашки. В такие моменты Медузия дрожит и едва сдерживает слезы. Глеб уверен, что дрожь – от утренней прохлады и страсти, и сама она предпочитает думать так же.
Утренние ритуалы отточены до полу-жеста, до последнего полувзгляда. Их всего два, и сегодня – первый сценарий. «Любимый», - думает Медузия. Глеб закрывает глаза и вдыхает ее запах – там, под тяжелыми струями медных волос, утыкаясь в шею носом, губами, слегка проводя по бледной коже языком. Он не торопится притянуть ее бедра и тягуче-медленно, осторожно, на границе с нежностью войти – зачем? Ему нравится стоять вот так: обняв ее одной рукой под грудь, лаская второй предплечье и зарываясь лицом в ее волосы. Рыжие? «Да ла-а-адно», - саркастично ухмыляется про себя и надеется, что (его!) Меда не станет отвлекаться на подзеркаливание.

1.

Вороны москвички меня разбудили;
Промокшие спички надежду убили
Курить: значит буду дольше жить.

- Почему ты отказываешься ехать к родственникам, Глеб? – Сарданапал смотрел добродушно-удивленно.
«Потому что, блядь, сдохнуть я хочу. В одиночестве».
- В о-ди-но-чес-тве. В одиночестве хочу пожить, понимаете? Настолько устал от суеты и заботы вокруг себя, от чужих правил и законов… вы ведь пропагандируете tabula rasa, так зачем туда тянуть что-то еще? Или думаете, что девятнадцать – это слишком рано?
Сарданапал, может, и думал. А может, и еще что. Но однушку в Питере отписал. Правда, адрес родственников заботливо «обронил» на одеяле.
Глеб почти не вспоминал тот разговор, как полезно ему – сильнейшему некромагу современности – лишиться своего дара-проклятия, как здорово будет оказаться в лопухоидном мире с аттестатом за девять, а знаниями – едва ли за пять классов, как великолепно будет работать грузчиком в ближайшем продуктовом и как душеспасительно будет каждую ночь видеть во сне тот мир, куда ему хода никогда – никогда! – не будет. Прощание с девчонками на полустаночке он тоже не вспоминал – Ленка вручила ему билеты на поезд до Города и самолет из Города, а Жаннка – пачку лопухоидных денег. Девчонки плакали, пока ждали поезда, он же… нет, конечно нет, с чего бы ему. А в купе было душно и жарко, и наутро подушка была мокрой от пота.
Первую неделю Глеб не выходил из дома: воды из-под крана было достаточно, чтобы утолить жажду, а есть как-то и не хотелось. И дверь открывать кому-то там тоже отчаянно не хотелось. Впрочем, этот кто-то долго не церемонился: в один из дней дверь открылась сама.
«Принципиально оборачиваться не буду».
Мысль была злая и задорная: сидеть на кухне, спиной ко входу, и делать вид, что ничего не происходит. Нож вот перехватить поудобнее, да. Кто-то там, в двух метрах за спиной, постоял несколько секунд, затем прикрыл дверь, поставил шуршащий пакет на пол и прошел в комнату. Скрипнула кровать.
«Не заправленная… ай, к черту. Не звал».
От скуки Глеб начал выцарапывать на запястье защитные руны – тонко, чтоб не в кровь, но ощутимо, чтоб оставались следы. Вязь получилась глупая и противоречивая. От задора не осталось и следа, а вот злость достигла своего пика. Нож, пущенный через всю кухню, удачно воткнулся лезвием в раму. В комнате по-прежнему было тихо.
«И занято».

2.

Значит будем
Корабли в моей гавани жечь;
На рубли поменяю билет.


- Сарданапал, я тебя умоляю, - Медузия притворно закатила глаза. – Что мальчишке сделается?
- А все-таки, Меди, проведай. Мне его мысли уж очень не понравились, - грустная усмешка на миг показалась Медузии искренней, - не хотелось бы, чтоб Ягусина медовуха зря пропала.
«А, нет, показалось».
- Почему именно я?
Но – да, глупо было спрашивать. И спорить – тоже. Старый некромаг имел на Медузию особое влияние. Хотя бы потому, что он ее и поднял («Оживил, Меди, как тебе не стыдно!» - звучит в голове укоризненный шепот) в свое время.
И вот этот вздорный мальчишка битых полчаса сидел на кухне и делал вид, что мертв гораздо дольше, чем живет в этом доме. И чего, спрашивается, лететь было.
«Дура. Медуза, ты просто дура».
Проведать – это поздороваться, убедиться, что пациент дышит, пульс в ареале от пятидесяти до ста пятидесяти, попрощаться.
«Ну еще подзеркалить немного, для очистки совести».
- И это – мой лучший специалист? – полувопрос-полувосклицание сам сорвался с губ, едва она увидела влажную от сукровицы вязь, покрывавшую все левое предплечье бывшего некромага.
Мальчишка стоял в дверном проеме в откровенно блядской позе: подогнув ногу, правым плечом облокотившись на одну сторону косяка, а левой рукой упершись в другую. То ли открыто хамил – мол, пришла незваная, так не надейся на вежливость, то ли, наоборот – слишком сильно стеснялся, что почти не одет, и делал вид, что плевать на это хотел.
- Ну так исцели, раз недовольна.
Пощечина вышла на удивление звонкой. Значит, с самого начала хамил. И не смотреть, не видеть этой горькой усмешки, не слушать, не слышать, насколько глухим и бесцветным стал его голос.
- Полторы секунды, - изрек мальчишка, так и не сменив своей позы.
«На что?» - Медузия хотела спросить, но не успела.
- На реакцию, - договорил.
- Бейбарсов, вы слишком много себе позволяете. Всего вам доброго.
- А вы? Что вы себе позволяете? И что еще позволите?
Медузия так и стояла у двери, но Бейбарсов, казалось, и не думал шевелиться. Провоцировал? Еще как! Резким движением схватил ее за волосы и притянул к себе. Змеи мигом оживились, но отпрянули от предплечья, покрытого хаотично подобранными рунами. А его губы замерли в каком-то миллиметре от ее. Растянулись в совсем уж циничной ухмылке. Отпустил, слегка отодвинулся.
«И правда, полторы».
- Всего доброго.
- Нет, не позволю.
Разойтись в этом узком проеме, не прикоснуться, не обернуться. Не хлопать дверью. Не возвращаться.

3.

Отрастить бы до самых до плеч…
Я никогда не вернусь домой.
С тобой.


Но она возвращается в пятницу: за окном рождественский снегопад, мальчишка все так же бездумно сидит на кухне и выдыхает в потолок сигаретный дым. Медузия облегченно вздыхает – на столе недоеденный бутерброд, чашка с чем-то горячим и початая бутылка вина.
«Пациент жив, здоров и даже ходит по магазинам».
Медузия разворачивается и открывает дверь: миссия выполнена, можно уходить.
- Хочешь вина? - вопрос догоняет ее уже на площадке, но рука все еще лежит на дверной ручке. Медузия замирает лишь на миг, и этого оказывается достаточно, - И курицу мне пожарь. Только специй нет.
В этот раз она от души хлопает дверью – так, что штукатурка сыпется с потолка.
- Бейбарсов, вы…
- А чего ты тогда сюда таскаешься? И да, меня Глеб зовут.
От этой наглости перехватывает дыхание, и непонятно, чего он больше хочет – курицы (ну неужто сам не пожарит?) или чтобы она, действительно, даже под страхом смерти здесь не появлялась.
- Вы или идиот, или самоубийца.
По кольцу бегут красные искры, но Медузия слишком хорошо помнит, как глухо и отчаянно несколько дней назад прозвучал (до сих пор звучит) вопрос: «и что еще позволите?»
Нет, она не позволит. Нет, он совсем не идиот. Нет, он не…
- Самоубийца, - его ответ долетает до Медузии вместе с жидкостью из чашки (чай, Чума, горячо!) – прицельно, на кольцо. Ну а остальное – на пальто.
Через секунду мальчишка уже в галантном полупоклоне протягивает руку к вороту ее пальто – мол, не в мокром же идти, теперь жди, пока высохнет. И плевать он хотел на магию, да. Откровенно издеваясь, встает на одно колено и целует обожженную руку. Эта пощечина выходит смазанной; кажется, Медузия задевает ногтем глаз мальчишки, но он только смеется – коротко и беззвучно, – встает и уходит на кухню.
Медузия прикрывает глаза и думает, что ее дрожь – от злости.
«Негодования», - поправляется.
Мальчишка не приемлет жалости, каким бы действительно жалким ни было его состояние. Он – молодец. Он – балансирует. На острие истерики, но – держится. Слишком мало времени прошло. Слишком много внимания.
«И магии».
Медузия скидывает пальто и, не найдя, куда повесить, бросает на калошницу – прямо поверх его куртки.
- Учтите, Бейбарсов: с бытовой магией я рассорилась в глубокой юности. Если вы хотите доверить мне курицу – готовьтесь хрустеть угольками.
- А на кухне плита есть. Электрическая. Так что, магия тебе не понадобится, - смотрит прямо, с вызовом, в глазах горят непонятные огоньки, - и неужели доценту кафедры нежитеведения так сложно запомнить четыре простых буквы? – улыбается почти миролюбиво и протягивает бокал с вином. – За Рождество?
Впервые Медузия не может совладать с эмоциями: закусывает нижнюю губу, но смех все равно прорывается. Она машет рукой на все свои принципы и позволяет себе рассмеяться. Выходит заразительно – мальчишка тоже смеется.
И когда он, разливая остатки третьей бутылки по бокалам, снова запускает руку с незажившими царапинами ей в волосы, змеи лениво шикают и стекают послушной медной волной по его запястью. В этот раз он наклоняется на миллиметр ближе – и их губы соприкасаются.
Секунда. Медузия прикрывает глаза.
Полторы. Медузия подается вперед.
Никакой жалости. Жадный, властный поцелуй.
- Дыши, Меда.

4.

Мне так интересно,
А с ними не очень.
Я помню, что тесно,
Я знаю, что прочно
Дарю время: видишь, я горю!


Глеб просыпается от чужого запаха в своей постели: едва уловимый, аромат исходит от подушки, настораживает, заставляет подобраться, приготовиться. Он рывком садится на постели и только потом открывает глаза. Просыпается. Воспоминания возвращаются осколками, медленно собираются в паззл: обрывки криков, стонов, вкусов и запахов. Глеб снова закрывает глаза.
- Дыши, Меда, - кажется, он смотрит на нее слишком насмешливо, но ему почти наплевать: маскирует жалость под заботу – ее право; со своими правами он только что определился.
Медузия поразительно быстро справляется с эмоциями, и, когда Глеб садится на свой стул, она уже совершенно бесстрастно отпивает из бокала. На нее очень приятно смотреть: гречанка наделена не только знаменитым античным профилем, но и божественной грацией, и фигурой, которой могла бы посоревноваться со своей любвеобильной сестрицей Афродитой. Глеб запоминает этот момент – возможно, когда-нибудь, он снова возьмет в руки уголь, а то и кисть… но не сейчас.
«И не рыжую».
Остаток дня они разговаривают о какой-то ерунде (кажется, это называется светской беседой) и Медузия очень осторожна в выборе тем. Глеб цинично усмехается и иногда хамит – напоказ, но внутри (нет-нет-нет!) благодарен.
«Слишком глубоко. К черту».
На кухне пахнет табаком, вином и горячей едой. А еще – женщиной.
«Слишком уютно. К черту».
Он берет ее на руки и несет в комнату (пьян, темно, соберись!), на кровать.
«В постель».
Медузия повелительным жестом отстраняет его руки, когда он собирается раздеть ее – и раздевается сама. Усмехается (завлекающе и… печально?), принимает соблазнительную позу.
- Бейбарсов, вы еще рисуете?
Сука.
Глеб набрасывается на нее властно – еще более властно и жадно, чем она его целовала; он груб с ней до крайности, на границе насилия: вбивается в нее сильно, быстро, глубоко; кусает нежную шею и груди до синяков; берет ее по-хозяйски, так, будто заплатил миллион.
Глеб вспоминает, что она за эту долгую ночь в его власти смогла получить удовольствие, хотя у него была полностью противоположная цель.
«Многократно».
Глеб вспоминает, как его окатывало ее оргазмами, как он захлебывался в ее-своих ощущениях, как его сильные, подчиняющие движения сбивались в плавные ласки; его мелко трясет и он мечтает о разрядке. Глеб бьет кулаком в стену (пиздец! пиздец! пиздец!) и идет в душ, отмечая по пути, что на калошнице валяется лишь его куртка.
Ну, а что ты хотел. Подчинить? Ублюдок.

5.

Кто-то спутал
И поджог меня. Аривидерчи:
Не учили в глазок посмотреть…

Здание на Большой Дмитровке ничем, на первый взгляд, не отличается от остальных. Только Медузия знает, что это резиденция ее братишки и его выкормыша-наследничка. Улыбчивая полненькая секретарша встречает заученной фразой:
- Салон красоты – следующий подъезд, извините.
Медузия устало опускается в мягкое вычурное кресло и, не глядя на девчонку, кидает в сторону:
- Брата позови.
Несколько прядей, отливая (не медью) бронзой, изгибаются и, ехидно шипя, сверкают янтарными глазами. Медузия отказывает себе в удовольствии насладиться всей гаммой эмоций, которые отражаются на лице…
«Ульяна, кажется».
Медузии хватает всплеска ауры где-то в паре метров от себя и тугого резонанса в воздухе, когда секретарша телепортируется. Она расслабляется, вслушиваясь в доносящуюся откуда-то издалека приглушенную мелодию (Моцарт, концерт для флейты с оркестром) и пьет наколдованный чай.
- Ну здравствуй, Медуза, - густой баритон произносит это под последний глоток ее чая и завершающую ноту мелодии.
Медузия не знает, как преподнести проблему, чтобы брат – этот облагороженный мрак и просто ярый рубака – загорелся идеей. Ну, хотя бы согласился.
- Есть один мальчишка…
Арей невежливо обрывает ее раскатистым хохотом:
- Который тебя пометил с головы до ног?
Змеиное гнездо на голове Медузии негодующе шипит, но сама она лишь стыдливо отводит взгляд. Усилием воли заставляет себя посмотреть в глаза брата, продолжает:
- Зовут Глеб Бейбарсов, - делает паузу, подбирает слова.
- Да, есть такой, - неожиданно соглашается Арей, - навел у нас тут шороху перед Самхейном, – хитрый прищур не обманывает Медузию: взгляд брата все равно цепкий, всевидящий, выворачивающий душу. – Хочешь вежливо попросить Лигулову киску отдать мальчишке его магию? Не лезла бы ты в это дерьмо, сестренка.
- Я и не полезу, - снова пауза; взгляд прямой, вызывающий. – А ты – справишься.
- Бартер.
Медузия не рассчитывает на бескорыстие, нет. Медузия знает, что предложить. Медузия кивает.
- Эйдос? Не смеши меня, девочка, - Арей встает с подлокотника ее кресла и, сцепив руки за спиной отходит на пару шагов.
- Не смеши меня, - с нажимом произносит Медузия. – Ножны.
Арей вздрагивает и замирает, будто боясь обернуться. Игра, определенно, стоит свеч. Медузия прикрывает глаза, чтобы скрыть хотя бы часть ликования. Мечник поворачивается резко:
- По рукам.
«Полторы секунды».
Медузия встает, твердо пожимает протянутую руку и уносится прочь, на Буян.
Зима тянется неимоверно долго – снежная, вьюжная, пасмурная. Детишки на уроках – все такие же невыносимые тупицы, вызывают хмырей «ботисом», а потом не знают, куда от них деваться, и Медузия часто с тоской вспоминает своего лучшего специалиста.
«И Гроттер. Тоже хороша была».
Сарданапал по-прежнему приглашает ее к себе – пить чай, украдкой разведенный коньяком, говорить о вечном и любоваться закатами. Но больше никогда – в постель. Кажется, ему тоже тоскливо. Верно говорят: если два некромага встретились на одном пути – один из них должен умереть. Иначе – вот такая ерунда.
Зима сменяется весной, а весна – летом. Скоро у мальчишки день рождения, а у нее до сих пор нет подарка.
Купидон, проваливаясь в воздушные ямы под тяжестью сумки, вваливается в окно ее комнаты накануне юбилея маль…
«Бейбарсова».
Медузия быстро выпроваживает голопуза, снабдив пачкой галет и маленьким пузырьком кваса, торопливо разворачивает посылку и кричит, увидев содержимое. Кричит долго, безумно, больно, срывая горло в кровь, захлебываясь воздухом и слезами.
На лбу отрубленной головы Мегара выжжен приговор Бейбарсову: «не получилось».

6.

И едва ли успеют по плечи…
Я разобью турникет
И побегу по своим…
Обратный change на билет…


В январе Глеб ходит на собеседования днем и учится играть на гитаре вечером. Что-то получается: в феврале он находит работу и разучивает первую песню. К марту он уже привыкает к новому ритму жизни: работа, бар, стандартный съем – причем, снимают, скорее, его, чем он, – стандартный секс (посадить в такси и забыть спросить номер телефона), несколько часов беспокойного сна, по пятницам – одиночество. Весна выдается хмурая, тяжелая, снежно-дождливая: апатия, и без того живущая нахлебницей в доме бывшего некромага, совсем наглеет и чувствует себя хозяйкой до конца апреля.
На майские праздники она куда-то исчезает, и Глеб снова берет по вечерам гитару, с увлечением пополняет свой репертуар и подумывает нанять репетитора: на работе внезапно дают повышение. Да и в ванной в его стакане (ага, внезапно) появляется вторая зубная щетка, а на полке – какая-то баночка с кремом.
«Кажется, Настя».
Глеб сжимает челюсти, когда на его кухне пахнет горячей едой, а от его подушек наутро пахнет Настиными духами, но ему некогда с этим разбираться: командировки, уроки, концерты. Настя сменяет апатию и живет наглой нахлебницей в скромной Питерской однушке за КАДом. Глеб отворачивается и хочет скулить, когда слышит игривое «Ба-арсик» из своей постели.
«Кровати!»
Глеб с глухим рыком бьет кулаком в стену, когда Настя спрашивает, чьи это черные (светлые, длинные, короткие) волосы запутались в ее расческе, и откуда в мусорном ведре использованные гондоны, пока она ночевала у мамы (дома!); штукатурка с потолка сыпется ей под ноги, и Настя испуганно замолкает. Глеб отличный любовник и перспективный мужчина, и Настя им очень дорожит.
В начале июня Глеб получает второе повышение, начинает задерживаться на работе и рефлекторно смахивать Настины звонки с дисплея дорогого смартфона. Настя каждый вечер грустно заглядывает ему в глаза и делает по два минета за ночь. Через неделю у него день рождения, и она приготовила ему отличный подарок.
Накануне своего двадцатилетия Глеб собирает все Настины вещи в большой пакет (зубную щетку кинуть сверху) и ставит на площадке перед дверью; бездумно сидит на кухне, вертит в руках свой нож и отчаянно не хочет слышать визгливой трели дверного звонка.

7.

Я буду ждать, ты звони
В мои обычные шесть.
Я стала старше на жизнь,
Наверно, нужно учесть.


Стрелки настенных (забыл) часов подгрызаются к полуночи. Через несколько минут – его первый сознательный юбилей. А еще – пятница. Звонок давно заткнулся, сгорев от перегруза, дверь уже не содрогается от града ударов, и почти не слышно тихого подвывания с той стороны. Глеб рисует ножом на запястье подчиняющие руны – глубоко, в кровь, чтоб шрамы остались. Темно-бордовые струйки стекают на светлые льняные брюки и тоже что-то на них рисуют – сюрреалистичное и абстрактное. Вязь получилась хорошая, сильная, и Глеб хочет верить, что руку покалывает от магии, а не от онемения. Полночь.
- С днем рождения, ведьмин выкормыш, - обязательно вслух, а то как-то совсем (нет-нет-нет!) паршиво.
- С днем рождения, Бейбарсов.
Вздрогнул. Надо же, ведь взгляда с двери не сводил, а все равно не заметил. В руках у Медузии две бутылки вина, а на губах – легкая тень улыбки. Бейбарсов улыбается в ответ, и Медузия замечает, насколько вымученно получается.
- Вот это – мой лучший специалист! – Медузия с восхищением разглядывает кровоточащую вязь, способную защитить самого слабого лопухоида от самого сильного стража.
- Довольна? – усмешка уже не вымученная, но черные круги под глазами и побледневшие губы сводят впечатление на «нет».
«Исцелить».
Простой наговор, несколько теплых, почти розовых искр и невесомый (извиняющийся) поцелуй. Бейбарсов на мгновение прижимается лбом к животу Медузии, но сразу встает, открывает вино.
- Не забыла, как плитой пользоваться? – улыбается нагло, но не зло, смотрит искоса. – Сегодня говядина.
Медузия улыбается в ответ.
Под утро он снова несет ее в постель (пьян, не споткнуться, держи себя в руках), и за остаток ночи Медузия узнает, что Бейбарсов – восхитительный любовник, а за его хриплый стон с ее (Меда, вот ведь придумал) именем, она вполне готова сварить ему кофе, хотя ни капельки не готова пойти с ним в душ.
- Я приду в восемь, - говорит Бейбарсов, впервые прячась за спасительной чашкой.
Медузия лишь пренебрежительно фыркает в ответ и уходит, не прощаясь.
Уходит, чтобы возвращаться каждую пятницу в восемь вечера к (своему?) Бейбарсову.

8.

Корабли в моей гавани:
Не взлетим, так поплаваем;
Стрелки ровно на два часа
Назад…


Утренние ритуалы отточены до полу-жеста, до последнего полувзгляда. Их всего два, и сегодня – первый сценарий. «Любимый», - думает Медузия. Глеб закрывает глаза и вдыхает ее запах – там, под тяжелыми струями медных волос, утыкаясь в шею носом, губами, слегка проводя по бледной коже языком. Он не торопится притянуть ее бедра и тягуче-медленно, осторожно, на границе с нежностью войти – зачем? Ему нравится стоять вот так: обняв ее одной рукой под грудь, лаская второй предплечье и зарываясь лицом в ее волосы. Рыжие? «Да ла-а-адно», - саркастично ухмыляется про себя и надеется, что (его!) Меда не станет отвлекаться на подзеркаливание.
- Глеб, - полушепот, полу-стон.
Глеб нежно скользит рукой вниз и так же нежно, на границе с осторожностью, заходит в нее двумя пальцами. Меда изгибается под этой лаской и снова выдыхает его имя. Она очень чувственная, Глеб давно это знает, но каждый раз старается удерживать ее на грани как можно дольше: вот как сейчас – слегка замедлить движение руки, скользнуть большим пальцем по клитору, замереть. Чувствовать, как она сжимает его пальцы – тесно, влажно, мягко. И снова:
- Гле-еб, - на этот раз требовательно, нетерпеливо, хрипло.
Глеб разворачивает Меду к себе лицом и подсаживает на подоконник, видит разочарование и досаду на ее лице.
Целовать-целовать-целовать, в глаза, в губы, в виски и скулы – нежно, страстно, извиняясь. И входить в нее – так же нежно, страстно и чутко, ловя каждое сокращение, каждый судорожный вдох-выход, каждый удар пульса там, в глубине, и отзываться на него так же остро, судорожно, едва контролируя себя и растворяясь в этом неземном удовольствии обладания своей – впервые – женщиной.
«Это никогда не закончится».

Стрелки ровно на два часа
Назад...

@темы: Dra пишет, Глеб Бейбарсов, Таня Гроттер, фанфик

14:23 

Богиня Иштар, храни... [Цикл "Сердца четырех", история №1: Жанна/Глеб]

В фанфике использованы стихи М. Цветаевой (Богиня Иштар)

Жанна по-прежнему зажигала перед сном черную свечу и, прежде чем уснуть, ждала, пока та прогорит до основания. Ребята очень давно придумали эту игру, одну на троих, в те времена, когда они еще и тройкой-то не были.
«Наверное, это был первый шаг на пути к решению нашей старухи».
Да, действительно, она их сплачивала, исподволь, как бы ненароком давая связанные между собой задания, в которых они либо должны были подставить друг друга, либо прикрыть спины. И они прикрывали. С самого начала. С самых ранних лет. Другим детям такого внимания она не уделяла – видимо, быстро поняла, что от них в ближайшие месяцы и праха не останется. Так и вышло.
В ранние предрассветные часы, когда все живое пробуждалось, некромаги ложились спать – часы истинной жизни, как называла это время старуха, не должны заставать ведунов стихии смерти бодрствующими. Ребята же «продлевали ночь» своей игрой. Демонбол, игра словами, точнее именами демонов, делал их сильнее, давая преимущества перед остальными юными некромагами, и из их «выводка», и из других подобных, коих было в достатке по всему миру, несмотря на запрет некромагии.
Все это было идеей тщеславного Глеба. Он вел себя как одержимый – с жадностью бросался на любую практику, читал древние книги, приставал к ней и Лене с расспросами, иногда вступал в дискуссии и даже унизительные с виду дуэли с Тамикой, с этим древним кошмаром, который готовился передать им дар и наконец-то покинуть этот мир. Имен дети поначалу знали не так уж много, но правило было – не повторяться, не думать дольше минуты и не останавливать игру, пока не догорит свеча. С каждым годом играть становилось все труднее, новые покоренные имена пронзали болью тела и души соперников, но от этого было только интереснее, и даже в Тибидохсе ребята иногда «продлевали ночь», окутав комнату Жанны или Глеба сетью мощнейших охранных и сдерживающих заклинаний.
Теперь же, когда вся тройка должна была поклониться Валялкину (или Древниру?) в ножки за их новую, полную приключений лопухоидную жизнь, ни о каком демонболе не могло быть и речи. Даже черные свечи в этом убогом и ограниченном простейшей физикой мирке добыть было нереально. Нет, они, конечно, были черными, но чернота была не та, совсем не та… и, тем не менее, Аббатикова каждый вечер, уже лежа в постели, смотрела в рыжее пламя парафиновой свечи, надеясь увидеть там хоть что-то, отдаленно напоминающее Веру, Надежду и Любовь.
«Помнится, - горько усмехнулась она, - эта троица тоже плохо кончила».
С разочарованным шипением маленькое пламя погасло, и в черно-фиолетовой мгле комнаты повис недолговечный витиеватый узор из струйки белого дыма.
«Далет(1)», - машинально определила опытная, хоть и бывшая, некроведьма.

1.
От стрел и от чар,
От гнезд и от нор,
Богиня Иштар,
Храни мой шатер: Братьев, сестер.

В комнату заглянула ущербная луна. Ее серебристый луч коснулся лица лежащей девушки, и ту моментально пронзило холодом, затем сразу бросило в жар. Мгновенно завладевшая Аббатиковой тревога выветрила сон.
«Вегето-сосудистая дистония», - сказала бы рассудительная Лена, но ее здесь, понятное дело, не было.
Жанна рывком встала и бегом преодолела четыре метра от кровати до противоположной стены. Несколько долгих секунд она пыталась нашарить на гладкой поверхности обоев выпуклый пластмассовый квадратик выключателя. Ей уже начинало казаться, что его здесь нет, он чуть в стороне, но пока она будет искать его, чья-то холодная мертвая рука схватит ее за запястье…
В свете наконец-то включенной люстры девушка настороженно оглянулась, цепким пытливым взглядом рассматривая самые обычные тени в углах.
«Не надо было на ночь мистику читать», - она попыталась усмехнуться своим страхам, но отчего-то усмешка не вышла. Вместо этого новая волна тревоги осыпала спину тысячей ледяных мурашек.
Некроведьма прикрыла глаза, пытаясь настроиться на истинное зрение. Ее внутреннему взору постепенно предстала картина – просторная комната с кроватью под окном, небольшой комод, мягкое кресло, торшер, маленький журнальный столик с кипой газет и раскрытой книгой, удобный письменный стол с новым компьютером, пушистый ковер приглушенных тонов, под которым скрывалась четко выверенная по компасу пентаграмма, нарисованная обычным черным маркером. Стоять с закрытыми глазами у двери было немного жутковато – девушке все казалось, что дверь сейчас распахнется и… а что «и» она толком не знала, но все равно ей было как-то не по себе. Она открыла глаза и снова огляделась
«Да, память у меня хорошая, - подумалось бывшей колдунье, - но вдруг?..»
Еще одна попытка. Теперь Жанна сидела, прислонившись спиной к стене. На этот раз из своеобразной медитации ее вывел протяжный хруст. Аббатикова нервно вздрогнула, и лишь мгновение спустя пришло осознание – ее грузный папа ворочался во сне в соседней комнате.
Третья попытка. Сдержанный зевок заложил уши, наполнив голову легким гулом. Девушка расслабила мышцы спины и рук, позволив себе полностью облокотиться на прохладную стену, и сконцентрировалась на ощущениях. Кончики пальцев начало покалывать. От центра комнаты, где под ковром пряталась нарисованная звезда, потянуло холодком. От двери, на косяке которой были простым карандашом начерчены защитные руны, напротив – жаром. На мгновение ей снова стало страшно – уж слишком странными, непривычными были ощущения. Этой секунды хватило, чтобы все вернулось на круги своя, и только покалывание в пальцах напоминало ей об этом моменте.
Вспомнив, что утром ей все-таки на занятия, девушка забралась в постель, так и не выключив свет.
Она стояла в нескольких метрах от оврага, глядя на красивые и переменчивые облака в небе. Ее длинные темно-медные волосы и свободное креповое платье развевались на ветру, который приносил с собой речную свежесть и пение соловья. Вдруг ветер, который можно было разве что не руками потрогать, замер – и упал к ногам осколками оглушающей тишины. Ни один звук, ни одно движение не нарушало этого мертвого покоя. Прошла минута, другая… Девушка задрожала от услышанного тихого шепота:
- Жанна, за что? Ведь я тебя любила…
Лена лежала на острых камнях в неглубоком овраге, из ее глаз текли красные слезы, она тянула к Жанне израненные, сломанные руки, и разбитые губы продолжали шептать слова любви и непонимания, но каждый звук долетал до Жанны так четко, будто Свеколт была всего в метре от нее. У Аббатиковой перехватило дыхание.
- Не я, не я, я не могла… - и она бросилась было к краю, чтобы спуститься вниз к подруге, но споткнулась обо что-то.
Опустив взгляд, она открыла рот, чтобы закричать, но голос изменил ей. У ног некромагини лежал Глеб. Бледный, с посиневшими губами, с жуткой глубокой раной вдоль всей груди, он вымученно улыбался, глядя ей прямо в глаза.
- Глеб, Свет и Тьма… что с тобой? Кто? Кто?!
Он ничего не ответил, просто слегка повернул голову в сторону. Жанна перевела взгляд, куда ей показал Бейбарсов. Рядом с ним лежало дикое ожерелье из четырех сердец, нанизанных на толстую нить, узел которой крепился на рукояти кинжала, воткнутого в сухую землю. Истошный вопль застыл в горле бывшей некроведьмы: она узнала в ноже свой атамей. Посмотрев на дно оврага, на сестру, она разглядела и у той на груди такую же страшную рану.
- Почему мне не больно? – в ужасе прошептала девушка, уже твердо зная, кому принадлежит третье сердце.
- Мне тоже не больно, - сказал кто-то сзади.
Где-то вдалеке послышалась мелодия, в ней напуганная девушка с удивлением узнала любимую песню, она даже на звонке и будильнике стояла…
- Больше никаких черных свечей и ужастиков на ночь, - пробормотала она, отключая будильник и пытаясь отдышаться.

2.
Руды моей вар,
Вражды моей чан,
Богиня Иштар,
Храни мой колчан... (Взял меня - хан!)

Отдел «Эзотерика и духовная литература» в центральном книжном магазине поражал воображение любого вошедшего сюда. Даже Жанна была удивлена обилием разнообразных причудливых названий, пестрых обложек и громких имен.
- «Эзотерика для начинающих», «Эзотерика для чайников», «Эзотерика для Вас», блин, не то, не то, все не то, - уверенно продвигалась вдоль полок Аббатикова, вслух читая названия, - «Третий глаз или Истинное Зрение»? Ну-ка, ну-ка, что тут? – и она открыла выбранный томик наугад. – Чушь какая, - фыркнула ведьма, с досадой захлопывая книгу. – Господин Вольмир, вы просто коммерсант и шарлатан, однако. Неужели лопухоиды все это читают, а, главное – верят в это? Мрак какой-то…
Через несколько часов, проведенных в просторном зале, бывшая некроведьма остановила свой выбор на трех книгах: «Пособие некроманта» некоей госпожи Тольдерт, («И как только она сюда попала? – подумала Жанна. - Это же лопухоидный книжный. Хорошо, если экземпляр единственный»), «Магия и интуиция» некоего Ивена Бернара неопределенного пола (брать книгу девушка не собиралась, но что-то, наверное, та самая интуиция, заставило ее это сделать), и «Выход в Астрал за два часа» приснопамятного Вольмира (книга была взята по неизвестным науке причинам и с такими же туманными целями).
«Пособие некроманта» было задвинуто на самую глубину самой высокой книжной полки в комнате, ибо читать ее в нынешнем состоянии было попросту небезопасно. «Выход в астрал» прицельным броском отправился на кровать, на правах развлекательной литературы, а за труд Бернара экс-некромаг принялась всерьез, запасшись чаем и бутербродами.
Уже через месяц занятий Жанна спокойно могла определить, что за автобус подъезжает к остановке, какие вопросы стоит выучить к семинару или проверочной, когда позвонит мама и много других мелочей. Теперь уже, вечером, выключив свет и закрыв глаза, Аббатикова не отмахивалась от ощущения холода пентаграммы и тепла защитных рун. Впервые увидев слабые голубые контуры пяти лучей на полу и огненные – рун на косяке(2) сквозь закрытые глаза, она уже четко знала, что все идет правильно, и, возможно, она даже восстановит большинство навыков… найдет Глеба и Лену… Где они теперь? Что с ними? Как они? И к чему же был тот сон, который повторился за это время еще несколько раз? Раздел о толковании снов в такой полезной и на удивление правильной книге был весьма и весьма краток, попросту сводя все к прямому, непосредственному толкованию сновидений, ну, или в случае совершеннейшей мистики – к аллегоричному, но никак не символичному, а такой поворот событий, даже аллегорический, Жанну никак не устраивал…
В этот вечер она задержалась на дополнительных занятиях в преддверии экзаменов, так что возвращаться пришлось уже затемно. Выйдя из автобуса, девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу, почему-то упорно не желая сворачивать с дороги во двор. Но, изрядно уставшая, голодная и подмерзшая – в автобусе, как всегда, не работало отопление – она все-таки шагнула в темноту арки, ведущей ко двору ее дома. Ледяная сталь у ее горла совершенно не удивила Аббатикову, так же, как и пропахшая дешевым сигаретным дымом твердая рука, зажавшая ей рот, и хриплый голос незнакомца, приказавший отдать сумку, телефон, а затем раздеться… было холодно, противно, немного больно и очень обидно…
Страшно стало уже дома, когда, разбирая осиротевшую на кошелек и плеер сумку, бывшая некроведьма обронила свое кольцо, когда-то магическое, теперь же просто памятное. Оно покатилось по столу, и Жанна, дрожащими от пережитого стресса руками, попыталась поймать его, пока оно не упало на пол. Кольцо все-таки упало, выбив странную фиолетовую искру. Некроведьма замерла в немом изумлении. Негромкий хлопок привлек ее внимание – на письменном столе лежала раскрытая книга.
«В истории нет пока еще ни одного лопухоида, мага или стража, сумевшего обойти или нарушить данную им прямую клятву, подкрепленную заклинанием «Разрази Громус»…»
Дальше можно было не читать – смысл этого нелепого случая был именно в этих строках. Несколько лет назад (теперь казалось – вечность) Жанна произнесла слова своей первой и единственной в жизни клятвы-Громуса: если она не достанется Глебу, она не достанется никому. Будучи ребенком, она не в полной мере осознавала смысл сказанного.
«Если бы не эта чертова рыжая ведьма… мы нашли бы способ… не Зеркало Мира… снять проклятие старухи… и не Зеркало Тантала… не этот урод… надо было отговорить Глеба… все было бы по-другому», - мысли путались, сбивались, в них проскользнули истеричные нотки.
На глаза когда-то сильной, редко отчаивающейся ведьмы навернулись слезы…

3.
Чтоб не жил, кто стар,
Чтоб не жил, кто хвор,
Богиня Иштар,
Храни мой костер: (Пламень востер!)

Данное «Пособие некроманта» являло собой адаптированную печатную (!) копию с оригинала, хранившегося у Тамики в землянке. В этом томике не было ни одного имени демона, не было и черных дыр на полях, «голодных» или «жертвенных» страниц, не было также и смертельных разворотов – короче, бери, кто хочешь, читай, как умеешь. И Жанна начала читать.
В эту ночь спать она так и не легла. Просидев над «Пособием» до рассвета, второй раз начинающая волшебница пришла к неутешительным выводам: у нее не получалось не только ничего из того, что предлагала для легкой практики Тольдерт, но даже то, что было наработано и отточено за последние недели(3). А даже если бы и получилось – обойти клятву все равно не удастся: с первыми лучами солнца Жанна сгорит в белом огне заклинания.
Рассвет застал Аббатикову на лестничной площадке, с чашкой крепкого кофе и папиной сигаретой в руках. Девушка ждала Аиду Плаховну, которая, ударив по ней своей косой, прервет мучения от белого пламени «Громуса». Солнце уже взошло, сигарета дотлела, кофе остыл, а ожидаемая гостья так и не пришла. Впрочем, и сама Жанна так и не вспыхнула живым факелом. Усилием воли вырвавшись из этого оцепенения, некромагиня вернулась в квартиру. Гостья поджидала на кухне, подслеповато вчитываясь в текст на простом листочке в клетку и хмуря брови.
- Доброе утро, Аида Плаховна, - Жанна села рядом с ней и поставила на стол чашку с нетронутым кофе.
- Надо же, видишь… - старушка удивленно покосилась на Аббатикову. – А ну-тка, милая, - продолжила она уже своим любимым дурашливым тоном, - раз у тебя глазоньки-то такие острые, можа прочтешь тогда бабушке, что туточки на бумажке начирикано?
Жанна с удивлением взяла протянутый листок и принялась читать неразборчивый студенческий почерк, которым тот был плотно исписан:
- «В случае если данная самому себе клятва, подкрепленная «Громусом», бывает нарушена не по вине давшего ее, но по неизбежному стечению обстоятельств, магу дается неделя отсрочки, чтобы исправить ситуацию или выполнить оговоренные условия…»
- А, поняла я, поняла, - махнула рукой Мамзелькина, - это курсовая Феликса Верескова, девятьсот сорокового года выпускник – на покой ему, значится, пора: старенький он ужо, хворый… ох уж этот Лигул, вечно что-нибудь придумает с разнарядками! Теперь вот такие вот шарады бедной бабушке подкидывает: ему скучно тама, а я – развлекайся! Ну, извиняй, молодушка, адресом, я, значится, ошиблася, - и «бедная бабушка» встала, придерживая рукой поясницу, и побрела ко входной двери, остановилась, почесала в затылке и тихо, без эффектов исчезла – будто и не было никогда.
Окрыленная надеждой Жанна в пять минут собралась и побежала на автобус – пропускать зачет по любимому предмету не хотелось, тем более что зачет был последним, а с завтрашнего дня давалась неделя на подготовку к сессии. Вот она и подготовится. Не к сессии, правда, ну да это мелочи.

Исправить ситуацию, как советовал Вересков, то есть повернуть время вспять и переиграть события, Жанна и не надеялась – уж слишком сложно это было, не каждый страж мог себе такое позволить. А вот выполнить условия клятвы было проще. Найти и соблазнить Бейбарсова…
«Мдя, старик, тащи-ка лучше глобус, Чечню искать будем, - вспомнила девушка старый анекдот. – Еще неизвестно, что тут проще».
Но как вернуться в прошлое, она так и не придумала, а способы соблазнения нарисовались сразу: зомбировать, подчинить на время, приворожить, опоить любовным зельем, просто изнасиловать – в конце концов, ее тоже не спрашивали… рассказать правду, на худой конец – вдруг пожалеет ее?
«Но это уж вряд ли. Надо рецепт быстродействующего приворота найти, и самого Глеба еще неплохо будет тоже отыскать».
Жанне вдруг захотелось купить себе серьги-подвески из горного хрусталя в серебре. Какое они имели отношение к привороту, девушка не знала, но они так ярко предстали ее воображению, что она решила их найти прямо сегодня. Вдосталь набегавшись по всем ювелирным магазинам и лавкам, некроведьма успела в последний из них за десять минут до закрытия. На прилавке лежали искомые серьги, как она их себе и представила: английский замок, по две недлинных цепочки на каждой сережке, на концах – красиво ограненные «капельки» из хрусталя.
- Беру! – твердо заявила девушка и подошла к кассе. Порывшись в сумке в поисках кошелька, она вспомнила, что ее милый кожаный аксессуар не далее как вчера вечером сменил владельца, а других денег у нее не было.
Смутившись, Жанна пробормотала скомканные извинения и пулей вылетела из магазина.

- Королева Жанна, что хмуришься? – спросил Евгений Павлович Аббатиков, Жанкин отец, едва та переступила порог дома. Похоже, он пребывал в отличном расположении духа.
- Кошелек потеряла, - выдала более-менее удобоваримую версию девушка. Волновать родителей вчерашним «приключением» и грузить прочими своими проблемами ей совершенно не хотелось.
- И это все? – отец приподнял свою любимую дочурку и немного покружил. – Нашла, о чем горевать, куплю я тебе новый кошелек. И еще что-нибудь, хочешь?
- Да, хочу. Серьги из «Яхонтового мира», сеанс у колдуньи-ворожеи и билет в Нижний. А, да, еще адресную базу жильцов Новгорода, самую новую.
Сказать, что господин Аббатиков был удивлен – это промолчать. Он был потрясен, изумлен, шокирован страстью, почти одержимостью в голосе его милой спокойной тихой девочки, зачитавшей такой странный список необходимого. Он догадался, что у его обожаемой доченьки дело труба.
- Давай-ка завтра обо всем поговорим, маленькая, а пока... - он порылся в кармане своего пальто, - вот тебе на мороженое.
«Маленькая» молча взяла крупную купюру, ведра на два мороженого, и, не раздеваясь, прошла в свою комнату. Заниматься ничем не хотелось, почитать что-либо тоже не вышло – начало предложения забывалось раньше, чем Жанна дочитывала его до конца. В конце концов, она просто легла и моментально уснула.

4.
Чтоб не жил - кто стар,
Чтоб не жил - кто зол,
Богиня Иштар,
Храни мой котел (Зарев и смол!)

Около полудня в дверь комнаты дочери постучала Евгения Андреевна, подождала минуту, постучала еще раз. Не дождавшись ответа, Аббатикова-старшая тихо приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Дочь спокойно спала, уютно свернувшись калачиком под одеялом. Мать присела на край ее кровати и нежно погладила девушку по голове. Та сразу приоткрыла глаза и положила голову матери на колени.
- Мне снился маленький костерок, в который я подбрасывала хворост и дрова, но он никак не хотел разгораться и давать тепло, и я отчаянно мерзла, все кидая и кидая в огонь деревяшки… - сонно пробормотала Жанна.
Евгения Андреевна вздохнула: она считала, что видеть во сне огонь – это к любви, а если он не разгорается… в общем, подтверждались их с мужем вчерашние догадки, основанные на странном вечернем разговоре Жанны с отцом.
- Мы, знаешь, что с папой решили? Ты насчет поездки в Нижний серьезно вчера говорила? Если да – езжай, хоть сегодня собирайся. Мы позвоним Колосовым, у них остановишься. А вот с адресной базой не выйдет, но если тебе кого-то конкретного там найти надо, у дяди Феди спроси, у него зять в милиции работает, должен знать.
Жанна резко вскочила, коротко обняла мать и, подбежав к шкафу, стала выбрасывать прямо на пол необходимые вещи. Евгения Андреевна только головой покачала и вышла из комнаты – звонить обещанным Федору и Марьяне Колосовым.

- Ну, доча, звони нам, рассказывай, как дела. Удачи тебе! – выходя из купе, напутствовал Евгений Павлович.
- Ты ведь вернешься, да? – прошептала Евгения Андреевна, обнимая дочь.
- Я вернусь, мама, - так же шепотом пообещала Жанна.
На следующий вечер Аббатикова уже держала в руках блокнотик с адресом своего брата по силе, а дядя Федя, широко размахивая руками, объяснял, как попасть на нужную ей улицу. На какой-то момент Жанна выпала из его объяснений – потемнело в глазах, резко бросило в жар, она пошатнулась, но все прошло, оставив за собой лишь неприятное ощущение тревоги.

- А Глебчик уехал, - выдала простодушная тетя Лада, - в четверг ночью приезжает. Ты в пятницу днем приходи, к обеду, - посоветовала она, закрывая дверь.
Некроведьму опять пошатнуло, в голове зазвенело, и она чуть не упала в обморок, едва успев уцепиться за лестничные перила.
«В пятницу днем будет уже некому приходить, - в ужасе подумала она, пытаясь справится с приступом дурноты. - В четверг неделя истекает…» - кольцо выбросило несколько фиолетовых искр, и наступила темнота.
Приоткрыв глаза, Жанна увидела залитое неярким желтым светом помещение. Девушка прислушалась к организму – все ли в порядке? Не очень, на самом деле: ее знобило, определенно был жар, голова будто налита свинцом, а кровь, казалось, была слишком горячей, прямо-таки выжигающей изнутри. С трудом привстав на кровати, она огляделась по сторонам – одноместная палата, чистая, небольшая, на столе под окном стоит ваза с цветами и лежат пакеты с маркировкой супермаркета. Календарь на стене показывал 23-е число, четверг. Часы над ним – 23:45.
Собрав всю волю в кулак, Аббатикова подавила панику. Нужно было действовать. Аккуратно вытащив катетер и перекрыв капельницу, некромагиня медленно сползла с кровати. Еще одно усилие – и она на ногах. Живущее своей, какой-то нелогичной жизнью, кольцо заискрило, изменив больничную рубашку на Жанне в нормальную верхнюю одежду, от чего самочувствие девушки стало еще хуже. Пошатываясь, она открыла окно и села на подоконник, свесив ноги наружу. Этаж был первый, но довольно высокий, и, даже повиснув на карнизе, Жанна не достала ногами до земли.
От падения гул и тяжесть в голове только усилились, но девушка выжимала из своей хваленой некромантической воли все до капли – жить хотелось сильнее, чем с комфортом умереть. Лучик из кольца простирался к невидимой в ночной мгле цели. Подобрав с подмерзшей земли нож и телефон, Жанна побрела в указанном направлении. Территория при больнице была небольшой – уже через минуту Аббатикова протиснулась в одну из многочисленных дыр в ограде. Путеводный луч упирался в заведенное такси.
- Улица Ленина, восемь, - сдавленно прошептала Жанна, протягивая водителю телефон.
Таксист покрутил в руке стильный аппарат, покосился на судорожно сжатый в кулаке кинжал с красиво оформленной рукоятью и улыбнулся:
- Сегодня вечер добрых дел, - сказал он, возвращая ей «раскладушку».

Глеб стоял около подъезда и курил, наблюдая, как на небольшом пятачке перед домом пытаются разойтись два автомобиля. Выбравшаяся из подъехавшего такси девчонка производила впечатление вусмерть пьяной – на протяжении метра пути она трижды споткнулась, не поднимая головы и не выпрямляя спины, и упала бы, если бы он не успел подхватить ее.
- Тебе в какую квартиру? – рывком приводя девчонку в вертикальное состояние, безо всяких эмоций спросил парень.
- В шестьдесят вторую, - она попыталась сфокусировать на нем взгляд, но картинка продолжала оставаться размытой. – Глеб, мне нужно с тобой…
- Какого черта ты тут делаешь, Жанна? Да еще в таком состоянии, – и он поволок ее к машинам, так и не успевшим прийти к разумному консенсусу. – Езжай давай отсюда.
- Послушай, - Жанна повернулась к нему и немного закинула голову, чтобы увидеть его глаза, - Глеб, всего несколько минут, и я уйду, - она вцепилась левой рукой ему в плечо, правой по-прежнему сжимая атамей.
От резких движений боль во всем теле усилилась, ей казалось, что она уже горит. Но Бейбарсов смотрел на нее со спокойной неприязнью, без удивления – значит, не горит еще.
- Ну, и что тебе нужно? Я не люблю тебя, ты это прекрасно знаешь. Мне не нужна твоя жалость и жертвенность – об этом, я думаю, ты тоже догадываешься. И я не собираюсь…
- Послушай, - как можно более твердо произнесла бывшая некроведьма. – Я умираю. Сегодня на рассвете я сгорю в огне «Громуса».
- И? – Бейбарсов хмыкнул и сделал шаг назад.
- И только ты можешь меня спасти. Точнее, ночь с тобой. Глеб, всего один раз, умоляю… - Аббатикова вновь опустила голову, и слезы, попавшие на лезвие ритуального ножа, с тихим шипением испарились.
- Вот как? – откровенно язвительно спросил молодой человек. – То есть, ты хочешь сказать, что ты нарушила свою глупую клятву, которую никто у тебя не вытягивал, между прочим, а я должен ради твоего блядства поступиться своими принципами? – и он, подхватив дорожную сумку с лавки, решительно подошел к двери подъезда.
- Ты не понимаешь! – крикнула девушка ему в спину. – Меня изнасиловали!
Бейбарсов на секунду замер. Рука, уже лежавшая на ручке двери, дрогнула. Он медленно обернулся.
- Что ты еще выдумаешь в своих жалких потугах заполучить меня?
От его взгляда, полного холодной ярости и презрения, девушке стало еще хуже, она уже не могла даже дышать – воздух обжигал ее гортань, легкие…
- Я тебя ненавижу, - прошептала Жанна.
- Это твои проблемы, девочка, - и, открыв дверь, он исчез в темноте подъезда.
- Ненавижу!
От ее вопля, эхом пролетевшего по двору, в нескольких окнах зажегся свет.
Раскаленный кинжал без усилий вонзился в ее грудь, проходя сквозь ребра так легко, будто они были из сливочного масла. В быстро угасающем сознании пронеслась последняя мысль: «Я сейчас упаду…»
- Я сейчас упаду, - пробормотала Жанна и сделала неловкий шаг вперед.
Резкий порыв ветра принес с собой серый свет и легкий звон. Также внезапно, как и прилетел, ветер утих, и лишь пронзительная тишина наполняла нижегородский двор. Двор? Аббатикова огляделась. Двора не было: насколько хватало взгляда – лишь серая сухая земля, усыпанная мелкими острыми камешками, да такой же серый горизонт.
- Жанна… - Аббатикова повернула голову на шепот, - Жанна…
В двух метрах от нее лежал Глеб. Куртка на нем была расстегнута, свитер на груди неровно разодран, и сквозь прореху была видна длинная рана. Немного дальше, за его телом, был обрыв. Жанна знала, что голос шел оттуда. И знала, кому он принадлежит. Она опустила взгляд – атамей, выпавший из рук в момент ее смерти, упал острием вниз и воткнулся в землю. На его рукояти крепилась толстая нить, а на ней – четыре человеческих сердца.
- Мне уже не больно… - одними губами прошептала девушка.
- Мне тоже, - сказал кто-то сзади.
Некроведьма обернулась. Валялкин смотрел на нее немного печально и с легким укором.
«Так вот чье четвертое…» - удивленно подумала она.
- Жанна…
Жанна с пронзительным визгом упала на землю и зажала уши руками, лишь бы не слышать этого тихого стона. Но шепот Лены звучал так отчетливо, будто она была всего в метре от нее.

5.
Чтоб не жил - кто стар,
Чтоб не жил - кто юн!
Богиня Иштар,
Стреми мой табун
В тридевять лун!

- Здравствуй, Татиана, - Гроттер молча кивнула в сторону зудильника, нимало не заботясь, увидит ли ее собеседник. – Разреши выразить тебе мои соболезнования по поводу смерти Ивана, - Шурасик говорил медленно и спокойно, немного торжественно, но ведьме показалось, что светило науки действительно опечален.
«Откуда он знает? – устало вздохнула она. – Ведь я еще никому не говорила…»
- Я знаю, что ты сейчас испытываешь, поверь, мне очень жаль, - он на секунду запнулся, подбирая дальнейшие слова, - но у… - Шурасик пожевал губами и решился употребить двусмысленное местоимение, - у нас есть время только до рассвета, а это… эмм… часа полтора-два примерно.
- Время? – тихий и осипший от рыданий голос заставил его вздрогнуть. – На что?
- Я отправляюсь в Мир Мертвых, - он немного помолчал, потом добавил: - за Леной. Но, поскольку я силен лишь в теории, а с практикой… эмм… я не часто, так сказать, сталкиваюсь, в отличие от тебя, то я… мне кажется, что твоя помощь будет неоценимой. Тем более, тебе тоже есть за кем идти туда…
- А что с Леной? – отрешенно-вежливо прозвучал вопрос. – Она заблудилась?
Если бы Таня посмотрела на экран зудильника, ей определенно стало бы неуютно – настолько укоризненным был взор Шурасика.
- Она умерла, - ответил он, поняв, что ждать от Гроттер сообразительности сейчас не стоит, ровно как и обижаться на нее.
Молодая вдова подняла тяжелый взгляд на бывшего одноклассника. Курло, несомненно, стоило бы поучиться такому – будь Танин собеседник сейчас рядом, от него бы вряд ли даже пепел остался.
- Мне не до шуток. Некромаги просто так не умирают.
Шурасик нервно поежился, немного поерзал на стуле и еще медленнее, аккуратно подбирая каждое слово, начал объяснять:
- Понимаешь, Татиана, она не… некромаг. С тех пор как… эмм… Иван отдал свою магию Мегару, не только Глеб лишился своих сил, но также и Лена с Жанной. Они же были тройкой, а затем к ним присоединился, стараниями Бейбарсова, еще и Иван. Их магия, может, и канула в Лету, а связь, хоть и значительно ослабла, но все-таки осталась. Елена что-то нашла в книгах про объединение душ при передаче некромагом дара двум и более ученикам… Ты не возражаешь, если я сейчас… - Александр смущенно поправил очки, хотя необходимости в этом и не было, - телепортируюсь к тебе, и дальнейший разговор мы поведем уже не по зудильнику?
Таня не возражала.
- Пока смерть не разлучит нас, - она прошептала брачную клятву, целуя покойного мужа. – Прощай.
Ей действительно было за кем идти в Мир Мертвых.


_____
1. Далет – в кабалистике шестой знак, символизирующий дьявола, и в раскрытом, синонимичном значении – обман. При графическом заклятии усиливается двойным или тройным начертанием символа. (А. Кроули)
2. Для скептиков и реалистов – отсылка к М. Бабкину в трилогию «Слимп».
3. Некоторые фантасты привязывают наработанные магические навыки к девственности ученика/ученицы. С началом половой жизни, по их изложению, некоторое время маг не может выполнить даже простейших вещей, но после восстанавливается (Пол Андерсен, например) или же вовсе теряет магические способности (Урсула Ле Гуин, тоже для примера)

написан в 2010 г.

@темы: фанфик, Таня Гроттер, Глеб Бейбарсов, Dra пишет

Dra что-то пишет

главная